lemuel55 (lemuel55) wrote,
lemuel55
lemuel55

Category:

2 немца, эмигрант и перестроившийся

   ...как случилось, что они  арестовали меня сразу же на границе?

   -  Дурацкое недоразумение,  твое имя  все еще значится в списках преследуемых лиц, а между тем обвинение в  покушении  на убийство теряет силу через двадцать лет; тебя следовало вычеркнуть еще два года назад.

   - Покушение на убийство? – спросил Шрелла.

   - Да, так был квалифицирован ваш поступок с Вакерой.

   - Ты, по-видимому, не в курсе, ведь в этом деле я не участвовал и  даже не одобрял его.

   - Да ну, – сказал Неттлингер, – тем лучше; в таком случае легко раз  и навсегда вычеркнуть твое имя из списков преследуемых; пока что мне удалось только поручиться за тебя и выхлопотать тебе временное освобождение;  твое имя в  списке я  не мог  похерить, но теперь это  становится чистой формальностью. Ты не возражаешь, если я приступлю к супу?

   - Пожалуйста, – сказал Шрелла.

   Он  отвел  взгляд  от  Неттлингера и посмотрел в сторону вокзала; Неттлингер наливал разливательной ложкой суп из серебряной суповой миски; разумеется, бледно-желтые клецки в этом супе  были  замешены  на костном мозге самого лучшего, отборнейшего скота, который  когда-либо пасся  на немецких пастбищах; семга в окружении свежих салатных листьев отливала золотом, ломтики подсушенного хлеба нежно подрумянились, на шариках масла блестели серебристые капельки воды; при виде  Неттлингера, поглощавшего пищу, Шрелла заставил себя побороть невольное чувство жалости к нему; для Шреллы еда была высоким актом братства; он вспомнил  дружеские трапезы  в плохих и хороших гостиницах; вынужденное одиночество во время  еды  всегда казалось ему проклятием; когда Шрелла видел в привокзальных ресторанах и в столовых многочисленных пансионов, где  ему  приходилось  жить,  людей,  в одиночестве поглощавших пищу, он считал, что они прокляты  богом;  сам  он всегда искал  общества;  охотней  всего  он  подсаживался  к  какой-нибудь женщине и, отломив кусок хлеба, перебрасывался с ней двумя-тремя  словами; улыбка и несколько дружеских фраз в тот момент, когда человек склоняется над тарелкой, – только это делало чисто биологический  процесс  поглощения пищи сносным и даже приятным; такие  люди,  как  Неттлингер, – а Шрелла встречал их во множестве, – казались  ему  изгоями,  их  трапезы  были трапезами палачей; правда, они знали и соблюдали за столом все правила хорошего тона, но еда тем не менее не являлась для них приятным времяпрепровождением, они  вкушали  пищу с убийственной серьезностью, которая губила и гороховый суп и пулярку; кроме  того, они  не  могли  не думать о цене каждого куска,  который  проглатывали.  Шрелла  снова  отвел взгляд от Неттлингера,  посмотрел  в  сторону  вокзала  и  прочел  большой плакат, который висел над входом:

   «Добро пожаловать, земляки, возвращающиеся на родину».

 

   - Послушай-ка, – сказал он, – нельзя ли сделать так, чтобы я  сошел  за репатриированного?

   Положив на стол ломтик поджаренного хлеба, который  он  в  этот  момент намазывал маслом, Неттлингер поднял глаза;  казалось,  он  возвращается  к действительности из пучины скорби.

   - Это зависит от  того,  – сказал  он,  – являешься  ли  ты все  еще германским подданным.

   - Нет, – сказал Шрелла, – у меня нет подданства.

   - Жаль, – сказал Неттлингер. Он снова склонился над поджаренным хлебом, потом взял кусок семги и разделил его  на  несколько  частей.  – Если  бы удалось доказать, что ты бежал не по уголовным мотивам, а по политическим, ты смог бы получить кругленькую сумму в качестве  компенсации.  Хочешь,  я выясню всю юридическую сторону дела?

   - Да нет, – сказал Шрелла.

   Когда Неттлингер отодвинул от себя блюдо с семгой, Шрелла склонился над столом и спросил:

   - Неужели ты позволишь унести обратно эту прекрасную семгу?

   - Разумеется, – сказал Неттлингер, – нельзя же...

   Он испуганно оглянулся по сторонам, потому что  Шрелла  руками  взял  с тарелки поджаренный хлеб, а потом руками же схватил  с  серебряного  блюда кусок семги и положил его на хлеб.

   - ...нельзя же...

   - Да нет, можно; как  ни  странно,  но  именно в самом фешенебельном ресторане все дозволено; мой  отец был кельнером,  и  он  служил,  между прочим, здесь тоже; в этой святая святых гастрономии кельнеры и бровью  не повели  бы,  если  бы  ты  стал  есть  гороховый  суп  руками, хотя это неестественно и непрактично, но как раз все неестественное и  непрактичное меньше всего привлекает внимание в подобных ресторанах; высокие  цены  тут из-за кельнеров; ни при каких обстоятельствах здешние кельнеры и бровью не поведут. Впрочем, брать хлеб руками и класть на него руками рыбу не  может считаться неестественным или непрактичным.

   Шрелла, улыбаясь, взял с блюда последний кусочек  семги,  снова  разнял два сложенных вместе ломтика хлеба и засунул туда рыбу. Неттлингер сердито посмотрел на него.

   - Кажется, – сказал Шрелла, – ты готов убить  меня  на  месте,  правда, надо признаться, не по тем мотивам, по каким хотел убить раньше,  но  цель остается та же; слушай, что хочет возвестить тебе  сын  кельнера:  истинно благородный человек никогда не подчиняется тирании кельнеров,  хотя  среди кельнеров есть, разумеется, люди с благородным образом мыслей.

   Пока Шрелла ел хлеб  с  семгой,  кельнер  и  мальчик,  помогавший  ему, накрывали стол для основного блюда; на маленьких столиках  они  воздвигали сложные приспособления для хранения тепла, а на  большом  столе  разложили приборы и расставили тарелки, предварительно убрав всю посуду; Неттлингеру подали вино, Шрелле – пиво. Неттлингер пригубил свою рюмку.

   - Чуть-чуть теплее, чем следует, – сказал он.

   Шрелла подождал, пока ему  положили курицу с картофелем и  салатом, кивнул Неттлингеру и поднял свой стакан с пивом, наблюдая за  тем,  как кельнер поливал кусок филе на тарелке Неттлингера густым  темно-коричневым соусом.

   - А что, Вакера еще жив?

   - Разумеется, – ответил Неттлингер, – ему ведь всего  пятьдесят  восемь лет, но... в моих устах это слово,  очевидно,  покажется  тебе  смешным... Вакера из числа неисправимых.

   -  Как  прикажешь  понять  тебя?  – спросил  Шрелла.  – Неужели это действительно возможно, неужели есть неисправимые немцы?

   - Он стоит на  тех  же  самых  позициях,  на  которых  стоял  в  тысяча девятьсот тридцать пятом году.

   - Гинденбург и все такое прочее? Приличия и еще раз приличия, верность, честь... так, что ли?

   - Точно. Его лозунгом и сейчас был бы Гинденбург.

   - А каков твой лозунг?

   Неттлингер оторвал взгляд от  тарелки;  в  руке  он  держал  вилку,  на которую был насажен только что отрезанный кусочек мяса.

   - Я хочу, чтобы ты меня понял, сказал он, я демократ,  демократ  по убеждению.

 

- Генрих Бёлль

 


Subscribe

  • (no subject)

    Оч. красивое слово – реальгар. Также красивое слово – ламбрекен. К нему есть рифма собакéн (Canis familiaris). Недавно по…

  • трасса 66

  • (no subject)

    Сыксти-сыкс.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments