...Владыка, зазвав гостя в отдалённые Палестины, был внимателен к его приезду и не заставил его ожидать. Пожаловал генерал, доложили митрополиту, он и вышел: по обычаю своему не велик, нарочито худ, а из глаз, яко мнилося, “семь умов светит”. Разговор у них вышел недолгий и, все объяснение, до которого генерал достиг с таким досадительным трудом, свертелося вкратце. — Чем позволите служить? — начал шёпотом владыка. Генерал отвечал обстоятельно. — Так и так, ваше преосвященство, я был случайно месяц тому назад в такой-то церкви и слышал служение… оно шло очень дурно, и даже, смею сказать, соблазнительно, особенно пение… даже совсем не православное. Я думал сделать вам угодное — довести об этом до вашего сведения, и написал вам письмо. — Помню. — Вы изволили отослать это письмо для чего-то к генерал-губернатору, но ничего не изволили сказать, что вам угодно, и мы в затруднении. — О чем? — Насчёт этого письма, оно здесь со мною. Генерал пустил палец за борт и вынул оттуда своё письмо. Митрополит посмотрел на него и сказал: — Позвольте! Тот подал. Филарет одним глазом перечитывал письмо, как будто он забыл его содержание или только теперь хотел его усвоить, и, наконец, проговорил вслух следующие слова из этого письма: — “Пение совершенно не православное”. — Уверяю вас, ваше высокопреосвященство. — А вы знаете православное пение? — Как же, владыка. — Запойте же мне на восьмой глас: “Господи, воззвах к тебе”. Генерал смешался. — То есть… ваше высокопреосвященство… Это чтобы я запел. — Ну да… на восьмой глас. — Я петь не умею. — Не умеете; да вы, может быть, ещё и гласов не знаете? — Да — я и гласов не знаю. Владыка поднял голову и проговорил: — А тоже мнения свои о православии подаёте! Вот вам ваше письмо и прошу кланяться от меня генерал-губернатору. С этим он слегка поклонился и вышел, а генерал, опять спрятав своё историческое письмо, поехал в Москву, и притом в очень хорошем расположении духа: так ли, не так ли, противная докука с этим письмом все-таки кончилась, а мысль заставить его, в его блестящем мундире, петь в митрополичьей зале на восьмой глас “Господи, воззвах к тебе, услыши мя” казалась ему до такой степени оригинальною и смешною, что он отворачивался к окну вагона и от души смеялся, представляя себе в уме, что бы это было, если бы эту уморительную штуку узнали друзья, знакомые и особенно дамы? Это очень легко могло дойти до Петербурга, а там какой-нибудь анекдотист расскажет ради чьего-нибудь развлечения и шутя сделает тебя гороховым шутом восьмого гласа. И он не раз говорил “спасибо” митрополиту за то, что при этом хоть никого не было. Но, однако, как “нет тайны, которая не сделалась бы явною”, то нерушимое слово Писания и здесь оправдалось. Вскоре же все в Москве могли видеть независтную гравюрку, которая изображала следующее: стоит хиленький старичок в колпачке, а перед ним служит на задних лапах огромнейший пудель и держит на себя в зубах хлыст. А старец ему говорит: “Служи (собачья кличка), но на мой двор не смей лаять. А то я заставлю тебя визжать на восьмой голос”. Такова или сей подобна была подпись под картинкою, которая вначале показалась многим совсем неостроумною и даже бессмысленною; а потом, когда разведали, в чем тут соль, тогда уже немногие экземпляры картинки сделались в большой ценности. Когда именно, в каких городах и при каких правительственных лицах имело место это происшествие, — не знаю. Филарет Дроздов на московской кафедре пропустил мимо себя не одного генерал-губернатора, а полицейских генералов ещё более, но сказание это надо считать несомненно верным, потому что о нем мне и другим приходилось слышать от нескольких основательных людей, да и картинка тоже даром появиться не могла. — Николай Лесков