lemuel55 (lemuel55) wrote,
lemuel55
lemuel55

Categories:

диссида и ГБ: Молодые годы

У окна сидел, развалясь,  какой-то  «друг  дома»,  лакей  или  дежурный чиновник. Он встал, когда я взошел, вглядываясь в его лицо, я узнал его, мне эту противную фигуру показывали в театре, это был один  из  главных  уличных шпионов, помнится, по фамилии Фабр. Он спросил меня:

     - Вы с просьбой к графу?

     - По его требованию.

     - Ваша фамилия? – Я назвал себя.

     - Ах, – сказал он, меняя тон, как будто встретил старого  знакомого, – сделайте одолжение, не угодно ли сесть? Граф через четверть часа выдет.

     Как-то было страшно тихо и unheimlich в зале, день плохо  пробивался сквозь туман и замерзнувшие  стекла;  никто  ничего  не  говорил.  Адъютанты быстро пробегали взад и вперед, да  жандарм,  стоявший  за  дверями,  гремел иногда своей сбруей, переступая с ноги на ногу.  Подошло  еще  человека  два просителей. Чиновник бегал каждого  спрашивать  зачем.  Один  из  адъютантов подошел к нему и начал что-то рассказывать полушепотом, причем  он  придавал себе  вид  отчаянного  повесы;  вероятно,  он  рассказывал  какие-нибудь мерзости, потому что они часто  перерывали  разговор  лакейским  смехом  без звука, причем почтенный чиновник, показывая вид, что ему мочи  нет,  что  он готов надорваться, повторял: «Перестаньте, ради бога, перестаньте,  не  могу больше».

     Минут через пять  явился Дубельт,  расстегнутый  по-домашнему,  бросил взгляд на просителей, причем они поклонились, и, издали увидя меня, сказал:

     - Bonjour, m. H., votre affaire va parfaitement  bien,  на  хорошей дороге...

     «Оставляют меня, что ли?» Я хотел было спросить, но, прежде  чем  успел вымолвить слово, Дубельт уже скрылся. Вслед за ним взошел какой-то  генерал, вычищенный, убранный, затянутый, вытянутый, в белых штанах, в шарфе, – я  не видывал  лучшего  генерала.  Если  когда-нибудь  в  Лондоне  будет  выставка генералов, так, как в Цинциннати теперь Baby-Exhibition,  то  я  советую послать именно его из Петербурга.



 

Генерал подошел к той  двери,  из  которой должен был выйти Бенкендорф, и замер в  неподвижной  вытяжке;  я  с  большим любопытством рассматривал  этот  идеал  унтер-офицера...  ну,  должно  быть, солдат посек он на своем веку за шагистику;  откуда  берутся  эти  люди?  Он родился для выкидывания артикула и для строя! С ним  пришел,  вероятно,  его адъютант, тончайший корнет в мире, с неслыханно длинными ногами,  белокурый, с крошечным беличьим лицом и с тем  добродушным  выражением,  которое  часто остается у матушкиных сынков, никогда ничему не  учившихся  или  по  крайней мере не выучившихся. Эта жимолость в мундире стояла в почтительном отдалении от образцового генерала.

     Снова влетел Дубельт, этот раз приосанившись и застегнувшись. Он тотчас обратился к генералу и  спросил,  что  ему  нужно?  Генерал  правильно,  как ординарцы говорят, когда являются к начальникам, отрапортовал:

     - Вчерашний день  от  князь  Александра  Ивановича  получил  высочайшее повеление отправиться в  действующую  армию  на  Кавказ,  счел  обязанностью явиться перед отбытием к его сиятельству.

     Дубельт  выслушал  с религиозным  вниманием  эту  речь  и,  наклоняясь несколько в знак уважения, вышел и через минуту возвратился.

     - Граф, – сказал он генералу, – искренно жалеет, что не  имеет  времени принять ваше превосходительство. Он вас благодарит и  поручил  мне  пожелать вам счастливого пути. – При этом Дубельт распростер руки, обнял и  два  раза коснулся щеки генерала своими усами.

     Генерал отступил торжественным маршем, юноша с беличьим лицом и с ногами журавля отправился за ним. Сцена эта искупила мне много  горечи  того дня. Генеральский фрунт, прощание по доверенности и, наконец, лукавая  морда Рейнеке-Фукса, целующего безмозглую голову его  превосходительства – все  это было до того смешно, что я чуть-чуть удержался.  Мне  кажется,  что  Дубельт заметил это и с тех пор начал уважать меня.

     Наконец двери отворились a  deux  battants,  и  взошел  Бенкендорф. Наружность шефа жандармов не имела  в  себе  ничего  дурного;  вид  его  был довольно общий остзейским дворянам и вообще немецкой аристократии. Лицо  его было  измято,  устало,  он  имел  обманчиво  добрый  взгляд,  который  часто принадлежит людям уклончивым и апатическим.

     Может, Бенкендорф и не сделал всего зла, которое  мог  сделать,  будучи начальником этой страшной полиции, стоящей вне закона и над законом, имевшей право мешаться во все, – я готов этому верить,  особенно  вспоминая  пресное выражение его лица, – но и добра он не сделал, на  это  у  него  недоставало энергии, воли, сердца. Робость сказать слово в защиту гонимых стоит  всякого преступления на службе такому холодному, беспощадному человеку, как Николай.

     Сколько  невинных  жертв  прошли  его  руками,   сколько  погибли  от невнимания, от рассеяния, оттого, что он занят был волокитством – и сколько, может, мрачных образов и тяжелых воспоминаний бродили в его голове и  мучили его на том пароходе, где,  преждевременно  опустившийся  и  одряхлевший,  он искал в  измене  своей  религии  заступничества  католической  церкви  с  ее всепрощающими индульгенциями…



Subscribe

  • (no subject)

    Оч. красивое слово – реальгар. Также красивое слово – ламбрекен. К нему есть рифма собакéн (Canis familiaris). Недавно по…

  • трасса 66

  • (no subject)

    Сыксти-сыкс.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 31 comments

  • (no subject)

    Оч. красивое слово – реальгар. Также красивое слово – ламбрекен. К нему есть рифма собакéн (Canis familiaris). Недавно по…

  • трасса 66

  • (no subject)

    Сыксти-сыкс.