баня и ресторан (Гиляровский)

…в Суконных банях, на Болоте, где было двадцатикопеечное "дворянское" отделение, излюбленное местным купечеством.

    Как-то с пожара на Татарской я доехал до Пятницкой части с пожарными… и, прокопченный дымом, весь в саже, прошел в ближайшие Суконные бани.

    Сунулся в "простонародное" отделение – битком набито, хотя это было в одиннадцать часов утра. Зато в "дворянских" за двугривенный было довольно просторно. В мыльне плескалось человек тридцать.

    Банщик уж второй раз намылил мне голову и усиленно выскребал сажу из бороды и волос – тогда они у меня еще были густы. Я сидел с закрытыми глазами и блаженствовал. Вдруг среди гула, плеска воды, шлепанья по голому телу я слышу громкий окрик:

    – Идет!.. Идет!..

    И в тот же миг банщик, не сказав ни слова, зашлепал по мокрому полу и исчез.

    Что такое? И спросить не у кого – ничего не вижу. Ощупываю шайку – и не нахожу ее; оказалось, что банщик ее унес, а голова и лицо в мыле. Кое-как протираю глаза и вижу: суматоха! Банщики побросали своих клиентов, кого с намыленной головой, кого лежащего в мыле на лавке. Они торопятся налить из кранов шайки водой и становятся в две шеренги у двери в горячую парильню, высоко над головой подняв шайки.

Ничего не понимаю – и глаза мыло ест.

    Тут отворяется широко дверь, и в сопровождении двух парильщиков с березовыми вениками в руках важно и степенно шествует могучая бородатая фигура с пробором по середине головы, подстриженной в скобку.

    И банщики по порядку, один за другим выливают на него шайки с водой ловким взмахом, так, что ни одной капли мимо, приговаривая радостно и почтительно:

    – Будьте здоровы, Петр Ионыч!

    – С легким паром!

    Через минуту банщик домывает мне голову и, не извинившись даже, будто так и надо было, говорит:

    – Петр Ионыч... Губонин... Их дом рядом с Пятницкою частью, и когда в Москве – через день ходят к нам в эти часы... по рублевке каждому парильщику "на калач" дают.

*    * *    *    *    *    *    *

    Передо мной счет трактира Тестова в тридцать шесть рублей с погашенной маркой и распиской в получении денег и подписями: "В. Далматов и О. Григорович". Число – 25 мая. Год не поставлен, но, кажется, 1897-й или 1898-й. Проездом из Петербурга зашли ко мне мой старый товарищ по сцене В. П. Далматов и его друг О. П. Григорович, известный инженер, москвич. Мы пошли к Тестову пообедать по-московски. В левой зале нас встречает патриарх половых, справивший сорокалетний юбилей, Кузьма Павлович.

    – Пожалуйте, Владимир Алексеевич, за пастуховский стол! Николай Иванович вчера уехал на Волгу рыбу ловить.

    Садимся за средний стол, десяток лет занимаемый редактором "Московского листка" Пастуховым. В белоснежной рубахе, с бородой и головой чуть не белее рубахи, замер пред нами в выжидательной позе Кузьма, успевший что-то шепнуть двум подручным мальчуганам-половым.

    – Ну-с, Кузьма Павлович, мы угощаем знаменитого артиста! Сооруди сперва водочки... К закуске чтобы банки да подносы, а не кот наплакал.

    – Слушаю-с.

    – А теперь сказывай, чем угостишь.

    – Балычок получен с Дона... Янтаристый... С Кучугура. Так степным ветерком и пахнет...

    – Ладно. Потом белорыбка с огурчиком...

    – Манность небесная, а не белорыбка. Иван Яковлевич сами на даче провешивали. Икорка белужья парная... Паюсная ачуевская – калачики чуевские. Поросеночек с хреном...

    – Я бы жареного с кашей, – сказал В. П. Далматов.

    – Так холодного не надо-с? И мигнул половому.

    – Так, а чем покормишь?

    – Конечно, тестовскую селянку, – заявил О. П. Григорович.

    – Селяночку – с осетриной, со стерлядкой... живенькая, как золото желтая, нагулянная стерлядка, мочаловская.

    – Расстегайчики закрась налимьими печенками.

    – А потом я рекомендовал бы натуральные котлетки а ля Жардиньер. Телятина, как снег, белая. От Александра Григорьевича Щербатова получаем-с, что-то особенное...

    – А мне поросенка с кашей в полной неприкосновенности, по-расплюевски, – улыбается В. П. Далматов.

    -- Всем поросенка... Да гляди, Кузьма, чтобы розовенького, корочку водкой вели смочить, чтобы хрумтела.

    -- А вот между мясным хорошо бы лососинку Грилье, – предлагает В. П. Далматов.

    -- Лососинка есть живенькая. Петербургская... Зеленцы пощерботить прикажете? Спаржа, как масло...

    – Ладно, Кузьма, остальное все на твой вкус... Ведь не забудешь?

    – Помилуйте, сколько лет служу!

    И оглянулся назад.

    В тот же миг два половых тащат огромные подносы. Кузьма взглянул на них и исчез на кухню.

    Моментально на столе выстроились холодная смирновка во льду, английская горькая, шустовская рябиновка и портвейн Леве № 50 рядом с бутылкой пикона. Еще двое пронесли два окорока провесной, нарезанной прозрачно розовыми, бумажной толщины, ломтиками. Еще поднос, на нем тыква с огурцами, жареные мозги дымились на черном хлебе и два серебряных жбана с серой зернистой и блестяще-черной ачуевской паюсной икрой. Неслышно вырос Кузьма с блюдом семги, украшенной угольниками лимона.

    – Кузьма, а ведь ты забыл меня.

    – Никак нет-с... Извольте посмотреть.

    На третьем подносе стояла в салфетке бутылка эля и три стопочки.

    – Нешто можно забыть, помнлуйте-с!

    Начали попервоначалу "под селедочку".

    – Для рифмы, как говаривал И. Ф. Горбунов: водка – селедка.

    Потом под икру ачуевскую, потом под зернистую с крошечным расстегаем из налимьих печенок, по рюмке сперва белой холодной смирновки со льдом, а потом ее же, подкрашенной пикончиком, выпили английской под мозги и зубровки под салат оливье...

    После каждой рюмки тарелочки из-под закуски сменялись новыми...

    Кузьма резал дымящийся окорок, подручные черпали серебряными ложками зернистую икру и раскладывали по тарелочкам. Розовая семга сменялась янтарным балыком... Выпили по стопке эля "для осадки". Постепенно закуски исчезали, и на месте их засверкали дорогого фарфора тарелки и серебро ложек и вилок, а на соседнем столе курилась селянка и розовели круглые расстегаи.

    – Селяночки-с!..

    И Кузьма перебросил на левое плечо салфетку, взял вилку и ножик, подвинул к себе расстегай, взмахнул пухлыми белыми руками, как голубь крыльями, моментально и беззвучно обратил рядом быстрых взмахов расстегай в десятки узких ломтиков, разбегавшихся от цельного куска серой налимьей печенки на середине к толстым зарумяненным краям пирога.

    -- Розан китайский, а не пирог! – восторгался В. П. Далматов.

    – Помилуйте-с, сорок лет режу,– как бы оправдывался Кузьма, принимаясь за следующий расстегай. – Сами Влас Михайлович Дорошевич хвалили меня за кройку розанчиком.

    – А давно он был?

    – Завтракали. Только перед вами ушли.

    – Поросеночка с хреном, конечно, ели?

    – Шесть окорочков под водочку изволили скушать. Очень любят с хренком и со сметанкой.

    Компания продолжала есть, а оркестрион в соседнем большом зале выводил:

    Вот как жили при Аскольде

    Наши деды и отцы...