эссе Катарины Гулевской о дачах, окончание
Вот воспоминания двух литераторов о даче в поселке Акулова гора:
"Господи, да ведь это Акулова гора, возле которой прошло моё лучшее летнее детство! А слева от неё, в гордом одиночестве на малом всхолмье стояла дача — всем дачам дача! — где мы из года в год снимали комнату, и тропинка от задней калитки сбегала через кочкастое, поросшее можжевельником болотце к извилистой, заросшей кувшинками и кубышками, омутистой Уче… к тому самому месту, где я сидел над лункой. Подо мной, в нескольких метрах, находилось мое затопленное детство: дача с башенками и флюгерами, эркерами, террасой, балкончиками, стеклянными шарами клумб, дровяным сараем, замшелым погребом, сторожкой, штакетниковым забором и всеми населявшими ее призраками" (Ю. Нагибин, "Душа-человек");
"…в сто сорок солнц закат пылал,
в июль катилось лето,
была жара,
жара плыла – на даче было это…" (В. Маяковский, "Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче").
Лето на даче состоит из мелочей, которые запоминаются на всю жизнь
"Так хорошо было лежать и писать всякую чушь в дневнике, прислушиваясь к шороху дождя по крыше и зудению комаров на веранде. Выглянешь в окно – там яблони от тумана безногие. На бельевой веревке прищепки мокнут, с них каплет". (М. Шишкин, "Письмовник");
"Шурупы и гвозди, разобранные строго по калибру, – в пустых консервных банках. В отдельном ящике – электрические вилки и патроны. Мотки проволоки – над верстаком на гвоздях. В отцовские времена это называлось: всегда под рукой" (Е. Чижова, "Планета грибов");
"... а тут как висел настенный шкафик из досок и на нем ситцевая занавеска в крапинку, так и висит; как стояли чугунки и синяя кружка на припечке, так они и стоят; как торчали за настенной дощечкой вилки, ложки, ножик, так они и торчат" (В. Астафьев, "Последний поклон");
"Ощущение предельной беззаботности, благоденствия, густого летнего тепла затопляет память и образует такую сверкающую действительность, что по сравнению с нею паркерово перо в моей руке и самая рука с глянцем на уже веснушчатой коже кажутся мне довольно аляповатым обманом. Зеркало насыщено июльским днем. Лиственная тень играет по белой с голубыми мельницами печке. Влетевший шмель, как шар на резинке, ударяется во все лепные углы потолка и удачно отскакивает обратно в окно. Все так, как должно быть, ничто никогда не изменится, никто никогда не умрет" (В. Набоков, "Другие берега");
"...вечно стояла под парами электрическая двухконфорочная, невыносимо медленная плитка, на которой мелкими буквами были начертаны как бы мантры: «Только левый – слабый нагрев, только правый – средний нагрев, оба вместе – высокий нагрев» (Т. Толстая, "Невидимая дева");
"Это пятая зона, стоимость билета тридцать пять копеек, поезд идет час двадцать, северная ветка, ветка акации или, скажем, сирени, цветет белыми цветами, пахнет креозотом, пылью тамбура, куревом" (С. Соколов, "Школа для дураков");
" Умывальник висел с другой стороны дома, где не было солнца, там было холодно, и кора у дерева была прохладная, и из умывальника лилась студеная вода, она была голубого цвета, и я там долго плескался, и совсем озяб, и побежал завтракать" (В. Драгунский, "Расскажите мне про Сингапур").
Что-то есть во всем этом такое, что оставляет в сердце щемящую тоску, называемую тоской по родине. Ведь родина - она и малой бывает
"Мне совсем не жалко погибшей для меня безвозвратно в России собственности: дома, земли, обстановки, мебели, ковров, пианино, библиотеки, картин, уюта и прочих мелочей. Но мой малый огородишко, мои яблони, мой крошечный благоуханный цветник, моя клубника "Виктория" и парниковые дыни-канталупы "Женни Линд" - вспоминаю о них, и в сердце у меня острая горечь" (А. Куприн, "Мемуары");
"Мое давнишнее расхождение с советской диктатурой никак не связано с имущественными вопросами. Презираю россиянина-зубра, ненавидящего коммунистов потому, что они, мол, украли у него деньжата и десятины. Моя тоска по родине лишь своеобразная гипертрофия тоски по утраченному детству" (В. Набоков. "Другие берега").
А дача часто становилась именно малой родиной, ведь несколько поколений семьи вкладывали в этот дом, в эти грядки, в эти яблони сил и времени не меньше, чем в собственных детей
"Подлинным сыном был не он, а этот дом. Точнее, все, что построено на участке: дощатое двухэтажное строение, кухня-времянка, сарай, набитый дровами, туалет, торчащий внизу на отшибе, грядки, парник, плодовые деревья" (Е. Чижова, "Планета грибов").
Хотя традиционная советская дача сильно отличается от усадьбы Тара в Джорджии Маргарет Митчелл - но "хомо советикусы" не меньше, чем рабовладелица Скарлетт, понимают чувство родства со "своей землей"
"Ей было бы тяжело покинуть столь дорогие сердцу красные холмы, и узкие сырые овраги, и эти темные призрачные сосны. Она бы снова и снова с жадностью вызывала их в памяти до самого своего смертного дня" (М. Митчелл, "Унесенные ветром").
и не меньше, чем помещикам, унесенные смерчем революции, им знаком страх, что мир, созданный вот этими самыми руками, попадет к ненадежным людям
"Весь секрет в любви, то есть в зорком хозяйском глазе, да в хозяйских руках, да в том чувстве, когда поедешь куда-нибудь в гости на часок, сидишь, а у самого сердце не на месте, сам не свой: боишься, как бы в саду чего не случилось <..> А когда я умру, кто будет смотреть?" (А. Чехов, "Черный монах").
Советским и постсоветским школьникам на уроках литературы вменялось в обязанность испытывать чувства, несовместимые с окружающим и понятным – сочувствовать молодому дармоеду, убившему из баловства женщин топором, осуждать тех, про кого не расскажут сказок и не споют песен, ну и на десерт, в самом конце учебного года – слегка презирать чеховского героя с дурацкой фамилией, который так хотел купить себе имение с кислым крыжовником, что свел в могилу жену, а сам стал похож на свинью.
Рядом с убогим крыжовниковым идут у Чехова в ногу купец (то есть капиталист) Лопахин, который мечтает:
"...И можно сказать, дачник лет через двадцать размножится до необычайности. <...> Настроим мы дач, и наши внуки и правнуки увидят тут новую жизнь" (А. Чехов, "Вишневый сад")
и другой частный собственник Егор Семеныч, надоедающий лирическому герою Коврину своими нарочитыми дачными измышлениями
"Если бы у тебя с Таней сын родился, то я бы из него садовода сделал" (А. Чехов, "Черный монах").
А.П. Чехов, сам много и успешно практиковавший садовые работы на своих дачах - и под Москвой, и в Крыму
«Вчера посадил 12 черешен, 4 пирамидальных шелковицы, два миндаля и еще кое-что. Деревья хорошие, скоро дадут плоды" (А. Чехов, из письма)
почему-то стал настоящим антидачником благодаря растиражированной цитате
"Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободного духа" (А. Чехов, "Крыжовник").
Но прошло более века; русские имели возможность наблюдать последствия власти непошлых Гаевых, потом власти Трофимовых
"не размахивай руками! <..> строить дачи, рассчитывать, что из дачников со временем выйдут отдельные хозяева, рассчитывать так — это тоже значит размахивать..." (А. Чехов, "Вишневый сад")
и в общем ни то, ни то не понравилось. Что же остается? Надеяться на благосклонность власти Лопахиных. И тогда дачник разойдется
"на своей одной десятине он займется хозяйством, и ваш вишневый сад станет счастливым, богатым, роскошным..".