Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Romans

вспомнить школьные годы

и "Двенадцать стульев" (не те а другие)



Эрнест ХЕМИНГУЭЙ. Сазонов и море

В юности Сазонов учился писать у Гертруды Стайн и Ф. Скотта Фицджеральда.
— «Великий Гэтсби» — неплохая книга, — сказал мне Сазонов и налил стакан виски. — Может быть, даже хорошая книга. Но ей далеко до «Бурного потока». «Бурный поток» — это великая книга. Бедняге Скотту никогда не написать такую.
Он налил второй стакан и добавил:
— Ты тоже неплохо пишешь, Хэмми. Но и тебе далеко до меня. Напрасно ты работаешь босиком, Эрни.
Было хорошо сидеть вот так вдвоем, пить виски и вспоминать старину Скотта. В Вене тоже было хорошо, но там бармен не умел смешивать напитки. В Париже было не так хорошо, как в Вене, но все же лучше, чем в Милане. Я понимал это, и Сазонов тоже это понимал. Мы оба понимали это.
Мы вместе охотились на львов, и в Ки-Уэст, штат Флорида, когда мы поймали шикарную акулу, и в Мадриде на корриде. Он был настоящим парнем, этот Сазонов. Все матадоры уважали его.
— Ты тоже неплохо пьешь, Эрни, старина,— сказал мне Сазонов.— Но все же тебе далеко до меня. Напрасно ты смешиваешь виски с содовой, Хэмми.
Он свалился под стойку и захрапел. Сазонову снились авансы.
Romans

на второй день в Мск

сидим вечером в детском номере, пьем чай, зубоскалим. Не помню по какой ассоциации я вдруг сказал: - А знаете ли, что вступительное сочинение я писал по книге Ивана Стаднюка "Кровь людская - не водица"?
Раздалса глумливый смех: - Ты врёшь, придумал вот прямо щас! - Потом полезли в телефоны гуглить: - Ну вот пожалста: "Кровь людская - не водица" это роман Михайло Стельмаха. Так что ты изолгалса!!
- Так, так, так... Значит это был не Стельмах. (Хотя разве Стельмах и Стаднюк это не одно и то же?) Но ладно, а что написал Стаднюк?
- Вот например "Люди не ангелы".
- Именно! Именно по этой книге я писал сочинение! Правда не помню оттуда абсолютно ничего. Было ведь как: летом перед экзаменами я гостил у бабушки-дедушки в Володарке, у них была стопка "Роман-газет", и для разнообразия пролистал парочку. Когда же увидел темы экзаменационного сочинения, мне остро захотелось написать что-то на военно-патриотическую тематику, и тут подвернулись "Люди не ангелы". Я получил четыре! Сам не ожидал. 
Romans

(no subject)

В Книге пророка Ионы есть что-то хемингуэевское, особенно последний абзац.
Romans

еще о переводах худла

Не очень везет англ. именам, названиям в переводах франц. писателей.
Дарем в одном случае Дергем, в другом Дургам.
Или: полковник Придж (Colonel Pride). Откуда там могла появиться буква Ж?
Возможно, тут нек-рая беззаботность людей, смотрящих на дело своё  французскими глазами. А глаза эти вот какие:

- Слушайте, - сказал ему Д'Артаньян, - я плохо понимаю по-английски; но так как английский язык есть не что иное, как  испорченный  французский, то даже я понимаю: "парламент’с билл", конечно  же, должно  значить "парламентский билль" (Дюма)
или:
Впрочем, наилучший способ произношения английских имен – это совсем не произносить их. Например, Саутгемптон выговаривайте так: Стпнтн (Гюго)

Хотя это никому неинтересно! Вот тележурналист Юрий Ростов произносил фамилию Ames так: - Амес. (Древнеегипетское что-то). Ничего, в Америчке живет, прижился.
Romans

(no subject)

…По дороге он затормозил только один раз – когда Юань Мэн захотел рассмотреть памятник Мейерхольду, о котором ему рассказывал старый шаман. Это был высокий бетонный обелиск, к которому была приделана вечно падающая трапеция с парящими вокруг голыми боярами. Таксист сказал, что скульптор Церетели сначала хотел продать эту композицию как памятник героям парашютно-десантных войск, но потом, когда десантные войска расформировали, переосмыслил уже отлитые статуи.
(В. Пелевин)
Romans

и еще

из записок М. А. Корфа:

Все семейство Пушкиных представляло что-то эксцентрическое. Отец, доживший до глубокой старости, всегда был тем, что покойный князь Дмитрий Иванович Лобанов-Ростовский называл «шалбером», то есть довольно приятным болтуном, немножко на манер старинной французской школы, с анекдотами и каламбурами, но в существе — человеком самым пустым, бесполезным, праздным и притом в безмолвном рабстве у своей жены. Последняя, урожденная Ганнибал, женщина неглупая и недурная, имела, однако же, множество странностей, между которыми вспыльчивость, вечная рассеянность и, особенно, дурное хозяйничанье стояли на первом плане. Дом их был всегда наизнанку: в одной комнате богатая старинная мебель, в другой — пустые стены или соломенный стул; многочисленная, но оборванная и пьяная дворня, с баснословною неопрятностью; ветхие рыдваны с тощими клячами и вечный недостаток во всем, начиная от денег до последнего стакана. Когда у них обедывало человека два-три лишних, то всегда присылали к нам, по соседству, за приборами.
Все это перешло и на детей. Сестра поэта Ольга в зрелом уже девстве сбежала и тайно обвенчалась, просто из романтической причуды, без всяких существенных препятствий к ее союзу, с человеком гораздо моложе ее. Брат Лев — добрый малый, но тоже довольно пустой, как отец, и рассеянный и взбалмошный, как мать, в детстве воспитывался во всех возможных учебных заведениях, меняя одно на другое чуть ли не каждые две недели, чем приобрел себе тогда в Петербурге род исторической известности, и наконец, не кончив курса ни в одном, записался в какой-то армейский полк юнкером, потом перешел в статскую службу, потом опять в военную, был и на Кавказе, и помещиком, кажется — и спекулятором, а теперь не знаю где. Наконец, судьбы Александра, нашего поэта, более или менее всем еще известны.
В Лицее он решительно ничему не учился, но как и тогда уже блистал своим дивным талантом, а начальство боялось его едких эпиграмм, то на его эпикурейскую жизнь смотрели сквозь пальцы, и она отозвалась ему только при конце лицейского поприща выпуском его одним из последних. Между товарищами, кроме тех, которые, пописывая сами стихи, искали его одобрения и, так сказать, покровительства, он не пользовался особенной приязнью. Как в школе всякий имеет свой собрикет, то мы его прозвали «французом», и хотя это было, конечно, более вследствие особенного знания им французского языка, однако если вспомнить тогдашнюю, в самую эпоху нашествия французов, ненависть ко всему, носившему их имя, то ясно, что это прозвание не заключало в себе ничего лестного.
Вспыльчивый до бешенства, с необузданными африканскими (как его происхождение по матери) страстями, вечно рассеянный, вечно погруженный в поэтические свои мечтания, избалованный от детства похвалою и льстецами, которые есть в каждом кругу, Пушкин ни на школьной скамье, ни после, в свете, не имел ничего привлекательного в своем обращении. Беседы ровной, систематической, связной у него совсем не было; были только вспышки: резкая острота, злая насмешка, какая-нибудь внезапная поэтическая мысль, но все это только изредка и урывками, большею же частью или тривиальные общие места, или рассеянное молчание, прерываемое иногда, при умном слове другого, диким смехом, чем-то вроде лошадиного ржания.
Начав еще в Лицее, он после, в свете, предался всем возможным распутствам и проводил дни и ночи в беспрерывной цепи вакханалий и оргий, с первыми и самыми отъявленными тогдашними повесами. Должно удивляться, как здоровье и самый талант его выдерживали такой образ жизни, с которым естественно сопрягались частые любовные болезни, низводившие его не раз на край могилы.
Пушкин не был создан ни для службы, ни для света, ни даже — думаю — для истинной дружбы. У него были только две стихии: удовлетворение плотским страстям и поэзия, и в обеих он ушел далеко. В нем не было ни внешней, ни внутренней религии, ни высших нравственных чувств; он полагал даже какое-то хвастовство в высшем цинизме по этим предметам: злые насмешки, часто в самых отвратительных картинах, над всеми религиозными верованиями и обрядами, над уважением к родителям, над всеми связями общественными и семейными, все это было ему нипочем, и я не сомневаюсь, что для едкого слова он иногда говорил даже более и хуже, нежели думал и чувствовал. Ни несчастие, ни благотворения государя его не исправили: принимая одною рукою щедрые дары от монарха, он другою омокал перо для язвительной эпиграммы. Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда и без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями, в тесном знакомстве со всеми трактирщиками, блядями и девками, Пушкин представлял тип самого грязного разврата.


Ю. Тынянов читал, и добросовестно использовал, этот текст (как и тыщу других) в своей прелестной книге "Пушкин", но спрыснув его своей любовию к главному герою и оплодотворив великолепным даром вживания в др. эпоху.
Romans

(no subject)

"Весь мир - пропаганда", сказано у поэта.

То есть я и раньше об этом догадывалса, но высказывания с обеих сторон по поводу коронавируса  укрепляют в этом мнении.
Romans

эдуард лимонов "обыкновенные шпионки"

…В 1978 году обменяли Владимира Буковского, выдающегося диссидента с физиономией знаменитого стахановца, на секретаря чилийской компартии Луиса Корвалана. В «Сандэй Таймс» — воскресном приложении к «Нью-Йорк Таймс» — появилась огромнейшая, на множество страниц статья о Буковском, с фотографиями. Автор статьи — Людмила Торн стояла на одной из фотографий рядом с виновником торжества. Она летала встречать Буковского в Вену и «прилетела его» в Америку. Я уверен, что ни один американский гражданин не задумался над тем, кто такая доселе не известная никому журналистка Людмила Торн. И где она служит. И почему заинтересованная организация CIA маскирует себя под незаинтересованную организацию «Нью-Йорк Таймс». Ну что вы, я не против CIA, но та же статья читалась бы американским гражданином совершенно по-иному, знай он, что ее автор — кадровая служащая CIA. Интересны всегда бывают именно маленькие тонкости, а не большие преувеличения. Как, интересно, называется новая должность Людмилы Торн? Специалистка по диссидентам?
Collapse )
Romans

(no subject)

Скончался Эдуард Лимонов. Царствие ему небесное!

…Другой интеллигент из нашего отеля – высокий, белокурый человек 33-х лет – поэт Женя Кникич. Как видите, фамилия у него типично ленинградская – изощренная. По специальности он филолог, защитил диссертацию на тему «Село Степанчиково и его обитатели» Достоевского, с точки зрения странности». Он варит в своей каморке, которая выходит в темный колодец двора, почки или сосиски, на кровати у него сидит некрасивая американская девочка, которая обучает его английскому, на стенах развешаны бумаги с написанными по-английски выражениями, вроде «Я хочу работать». Это не соответствует действительности, Женя не очень хочет работать, он старается сейчас получить Вэлфэр. «Я серьезный ученый» – говорит он мне. Я думаю, он серьезный ученый, почему нет, только он и я понимаем, что его профессия серьезного ученого, специалиста по Гоголю и Достоевскому, преподавателя эстетики, никому тут на хуй не нужна. Тут нужны серьезные посудомойки, те кто без всяких литературных размышлений будут выполнять черную работу. В литературе тут своя мафия, в искусстве своя мафия, в любом виде бизнеса – своя мафия.
В русской эмиграции – свои мафиози. Белокурый Женя Кникич не был готов к этому, как и я. Как и я, в свое время Женя работал в газете "Русское Дело" у одного из главных мафиози русской эмиграции – у Моисея Яковлевича Бородатых. Мафиози никогда не подпустят других к кормушке. Хуя. Дело идет о хлебе, о мясе и жизни, о девочках. Нам это знакомо, попробуй пробейся в Союз Писателей в СССР. Всего изомнут. Потому что речь идет о хлебе, мясе и пизде. Не на жизнь, а на смерть борьба. За пёзды Елен. Это вам не шутка