Category: литература

Romans

(no subject)

Я не выискивал этих стихов по пыльным углам памяти и интернета; я их помню с отрочества.

Как не петь нам? Мы счастливы.
Славим барина-отца.
Наши речи некрасивы,
Но чувствительны сердца.
Горожане нас умнее:
Их искусство — говорить.
Что ж умеем мы? Сильнее
Благодетелей любить.
Romans

добрый сказочник Евгений Шварц и история Тюрингии (д-дубовой)

Из истории Тюрингии:
Ландграфы Людвиг Бородатый, Людвиг Скакун, Людвиг Железный, Людвиг Добрый, Альбрехт Негодный, Фридрих Укушенный, Фридрих Тутта (Заика), Фридрихи Серьезный, Строгий и Воинственный.

Из «Голого короля»:
Учёный. Фараон Псаметих...
Король. И его оставим. Очень некрасивое имя. Дальше...
Учёный. Тогда разрешите, ваше величество, перейти непосредственно к династии её высочества! Основатель династии — Георг I, прозванный за свои подвиги Великим. Да, прозванный.
Король. Очень хорошо.
Учёный. Ему унаследовал сын Георг II, прозванный за свои подвиги Обыкновенным. Да, Обыкновенным.
Collapse )
Romans

(no subject)

Игоря Бунича начальство и "патриоты" не жалуют, в последние годы особенно. Бог им судия! ...А вот пишет участник событий:
Collapse )
Romans

историк, говорите?

Это я сочинил 40 лет назад.

ОБЕЗУМЕВШИЙ  СЛЕСАРЬ
                                                                                   
Луна обыкновенно делается в Гамбурге: и прескверно делается.
ПОПРИЩИН

Слесарь-сборщик седьмого цеха Юрий Иванович Калачев сошел с ума. Заметили это не сразу, потом отнеслись несерьезно; и кончилось все очень неприятно и для самого Калачева, и для ряда его товарищей.   
После происшествия, конечно, все сразу поняли, что Калачев ненормальный, и вспомнили, что симптомы болезни наблюдались уже больше года, но воспринимались коллективом не как проявления безумия, а просто как чудачества. Суть болезни была в том, что слесарь Калачев считал себя не слесарем и не Калачевым, а кем-то другим - случай весьма и весьма распространенный.
Collapse )
Romans

(no subject)

Что это за стихотворение:
"Отец белил и напевал: - Эй баргузин, пошевеливай вал! - А мама ушла в магазин"
Кто автор? В сети не нашел.
Romans

(no subject)

Известный англ. поэт Эзра Паунд был, как шукшинские герои, человек с чудинкой, чудик.

“To tell you the truth, Hem,” Ezra said, “I've never read the Rooshians.”

Я еще более убедилса в том, почитывая переводы из него френда Алсита, да уж и оригиналы заодно. ...Если по честному, то он и не Эзра вовсе, а Ездра. Ветхий Завет-то читали?

Впрочем, у него бывали сильные образы:

Она сидела в неглиже.
Заметил верно Ездра Паунд:
– Так смотрят души из ЖЖ
На ими брошенный аккаунт.

(АСБ)
Romans

(no subject)

В последнее время почитывал кое-что про Чернышевых, Шуваловых, всю эту елизаветинскую братию. Люди заметные, про Шувалова даже стихи сложены. Вот я повторю их здесь (ибо уже вывешивал). Это не Ломоносов - но Левин.

ГАВРИЛОВ И ШУВАЛОВ

Ушли Данилов и Панфилов,
ушли Денисов и Шаталов,
остались бедные Гаврилов
и, разумеется, Шувалов.
Одни, одни среди дебилов,
среди уродов и шакалов
остались бедные Гаврилов.
И, разумеется, Шувалов.

– Мы все умрём, – сказал Гаврилов
и зарыдал что было силов.
– Увы-увы! – вздохнул Шувалов
и головою покачалов.
– О, нет, не все! – вскричал Гаврилов
и тихо к небу воспарилов.
– О, да, не все! – вскричал Шувалов,
над миром медленно взлеталов.


– Мы будем жить! – кричал Гаврилов
и шляпу в небо запустилов.
– Мы будем петь! – кричал Шувалов,
ботинком по небу моталов.
– Мы будем тут! – они вопили.
– Мы будем там!  – они кричали.
И пролетающим бортам
на позывной не отвечали.
Romans

добрый наш Льсан Алексаныч

…И хотя мы очень часто встречались в Териоках, где был Старинный Театр, у Мгеброва и Чекан, у Руманова (в «Русском Слове») на Морской, у Ремизова, в «Вене», у «Лейнера», у Вяч. Иванова, у Аничковых, мы встречались как чужие: я — от робости, он от пренебрежения ко мне. В театре нам случилось сидеть рядом в партере — как раз в тот день, когда был напечатан мой фельетон. Он не разговаривал со мной, когда же я спросил его о фельетоне, он укоризненно и гадливо сказал: — Талантливо,— словно это было величайшее ругательство, какое только известно ему. Сейчас перечел «Записные книжки» Блока (Медведев — редактор). Там упомянута Минич —и о ней ссылка: «поэтесса». Я знал ее; это была невысокого роста кругловатая девушка, подруга Веры Германович. Обе они влюбились заочно в Блока и жаждали ему отдаться. Поэтому считались соперницами. Германович написала ему любовное письмо, он возвратил его ей и написал сверху: «Лучше не надо». Или «пожалуйста, не надо».
(Чуковский, "Дневники")