Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Romans

(no subject)

Ярослав Гашек
ИНТЕРВЬЮ СО СВЯЗАННЫМ ОФИЦЕРОМ

(1911)

Читателям наверняка известно, что недавно некий храбрый офицер подвергся в поезде нападению двух молодых людей, которые ограбили его и связали. Офицер, однако, проявил такое присутствие духа, что по прибытии в Прагу оставался в вагоне до тех пор, пока не убедился, что парочка эта смылась и ничего больше сделать ему не сможет. Естественно, меня как журналиста храбрый офицер весьма заинтересовал, тем более что о храбрости сейчас порассуждать любят многие, правда, как правило, трусы. А ведь стоит использовать любой случай побеседовать с достойными людьми, заслужившими право на внимание общества.
Вот почему я пошел брать интервью у связанного офицера.
(Девять строк изъято цензурой.)
– Что было бы со мной, поступи я неблагоразумно? Труп, чего тут рассуждать, холодный труп.
– Вы изволили тогда путешествовать в поезде, следующем из Лысой-на-Лабе?
– Да, помнится, именно на этом поезде.
– Вы были вооружены?
– Был. Как обычно, в кармане у меня лежал револьвер, правда, я вам показать его не могу, так как его у меня тоже украли, забрали. Хотели было отобрать и саблю, вот она, можете написать об этом, обыкновенная офицерская сабля. Они хотели забрать и саблю, но я ожег их таким взглядом, что они растерялись, до сих пор у меня перед глазами их растерянный вид. Бедняжки поняли, что он не обещает им ничего хорошего.
– А почему вы не закричали?
– Почему не кричал? Просто я сохранял абсолютное хладнокровие, к тому же у меня во рту был кляп. О, знали бы вы, чего им стоило затолкать его мне в рот! Вот бы вы посмеялись. Они, видать, вообразили, что я проглочу его, потому что разжали мне зубы моим же ножом и запихали мне в рот кляп и вели себя при этом так, будто делали это впервые.
– Вы не могли бы мне рассказать, как, собственно, все произошло?
– С удовольствием. Сейчас вы убедитесь, что значит быть хладнокровным и разбираться в стратегии. Я сидел в купе первого класса. И тут вошли два паренька, совсем еще дети, и один из этих ребят спросил, не к Высочанам ли мы сейчас подъезжаем. Я ему ответил: «Да, дитя мое». Тут тот, кто помоложе, подскочил ко мне, рука в кармане, и закричал: «Руки вверх или прощайся с жизнью!» Другой в это время сидел и весь трясся от страха. Думаете, тому, что помоложе, не было страшно? Он тоже дрожал. Да, забавно было на них смотреть, на этих мальчуганов, таких трусишек.
– И что же вы предприняли?
– Я поднял руки, но как же, поверьте мне, перепугались эти мальчишки! Тут уж было не до шуток. Их так трясло – знаете, я опасался, как бы они не свалились в обморок.
– Итак, вы предпочли поднять руки вверх?
– Да, я не хотел лишать их этой небольшой радости, но, придя в себя, увидел, что мальчишек продолжает трясти, один из них держал мой револьвер, но руки его дрожали, он, видно, боялся, что попадет в меня или в себя; как тут было не сжалиться над этим хлюпиком. Воину не положено испытывать сострадание к врагам отечества, но он может быть великодушным. Я так и сделал – проявил великодушие и благородство… Вы полагаете, я поступил неверно? Паренек этот даже не знал, как обращаться с револьвером, он лишь махал им у меня перед носом, разумеется, от страха, как бы не попасть в себя. Сморчок производил удручающе жалкое впечатление, и я от этого потерял сознание. Когда же я вскоре очнулся, мальчишки связывали мне ноги. Это надо было видеть – прежде им, вероятно, приходилось связывать только телят, но не людей, и они думали, что, связав мне ноги, они сделают меня совершенно безвредным.
– А ваши руки?
– Я же говорил вам – я их поднял, уступая этим ребятишкам. Кстати, не могу не заметить, что по натуре своей я человек строгий и твердый, солдат до мозга костей, но детей очень люблю и люблю с ними играть.
– А почему вы не позвали на помощь?
– Я же говорил вам, что во рту у меня был кляп! Ох, вы бы посмеялись, если б видели, как потешно они выглядели, заталкивая его мне в рот.
– Простите, а что было потом?
– Спрашивайте меня о чем угодно, я опишу вам точно, как все происходило. Они мне связали ноги, а потом и руки, да, надо было видеть, какого это им стоило труда. Сил-то, понимаете, у малых ребят немного.
– И тогда они отобрали у вас и деньги?
– Да нет, деньги они отобрали еще раньше, похоже, сразу двадцати крон им прежде никогда и видеть не приходилось. И они тут же поделили их между собой.
– Я слышал, у вас были и часы?
– Да, часы они у меня тоже взяли, но тут же вернули по моей просьбе, когда я объяснил им, что часы – память об отце, отличившемся на войне против Италии в 1866 году. Славные, добрые ребята, они плакали вместе со мной. Это я еще был без кляпа.
– А потом что?
– Потом они привязали меня за ноги к вешалке, и младший сказал: «Всего вам доброго, пан офицер, и не сердитесь на нас, нам очень хотелось сходить в кино».
– А сигареты они у вас не взяли?
– Да вы что, как вы могли такое подумать – что бы малыши с ними делали? Вот и вся история.
– Позвольте еще спросить, а что за кляп засунули они вам в рот?
(Пять строк изъято цензурой.)
Romans

(no subject)

Залгаллер (1920-2020) - ленинградский математик, фронтовик (1941-1945), от Ленфронта дошел до Вост. Германии.
Хорошо пишет.
Из самого конца книги "Быт войны":


...После лагерей проверки часть из них попадает сразу в наши войска. Попавший в мой взвод боец рассказывает, что выжил в плену потому, что попал на работы по разборке завалов после бомбежек немецких городов. «Мы в развалинах наложим в ведро масла, а сверху — картофельных очисток, и идем в лагерь. Часовой заглянет в ведро и скажет: «У-у, руссише швейне...» А как американцы пришли, я взял автомат и пошел по домам убивать тех, кто нас мучил. Я город хорошо знал... Тут меня привели к американскому коменданту. «Ты, — говорят, — ходишь людей убиваешь?» — «Я тех, кто нас мучил в лагере. Зол на них». А он мне: «Ну ладно, еще четырех убей и хватит». А потом — взяли в их часть. Я шел с ними и до американца в дома заходил, проверить — нет ли засады или мин. Они сами-то очень берегутся. Так и шли на восток»

*   *   *   *   *   *   *

Оформил демобилизацию. На узле связи мне на прощание телефонистки-немки испекли торт.
На обратном пути в Берлине остановился у тех же хозяев. Попросил их сходить на рынок, купить мне чемодан, постельное белье и скатерть. Пошел их сосед, молодой инвалид, по профессии художник-декоратор. Принес большой чемодан (шранк-кофр) и белье, в том числе очень красивую вышитую скатерть.
Пришли двое американских солдат. Один играет на рояле, а второй, я и этот декоратор танцуем с хозяйкой и ее подругами. Странная у американцев армия. Патрульный на «Виллисе» едет по городу и из ящика торгует сигаретами. На руке водителя несколько, тоже продающихся, часов. Американец говорит мне по-немецки: «Нам еще с вами предстоит воевать».
Все разошлись. Хозяйка, ее зовут Фрида Рихтер, говорит, что родилась в 1918 году, отсюда ее имя («Фриден» — мир). Имела двух детей-близнецов, умерли в эту войну. «Вам, русским, хорошо. Вы — свободные».
В Бресте пересадка. Толпы ждущих эшелона. У меня на этот раз груз — чемодан и велосипед. Отпускники поданный (видимо, не для них) пустой эшелон берут штурмом, заваливают вещами. Комендант кричит машинисту: «Пошел, увози скорей этих бандитов». И мы уезжаем.
Едем через Минск. Пустое место, палочка с надписью «МИНСК», как писали «МИНЫ». Разбитый город где-то рядом. Вокруг палочки с надписью «МИНСК» виден только нищий вокзальный рынок.
И я дома, у заботливой мамы. Война кончилась.
Первое время не могу понять, почему вокруг никто не умирает. Мозг упорно перебирает варианты: «Если этот умрет, надо то-то поручить тому-то...» Это прошло у меня только года через два. Я думаю, что пришел с фронта слегка ненормальным.
Может быть, поэтому память меньше сохранила то, что было в войне повседневностью: ненависть к фашизму, тяжесть существования в невозможных условиях, потрясения тяжелых боев, привычку носиться среди разрывов, связывая провода. Зато остались в памяти люди. Много людей. В большинстве хорошие. (Плохие помнятся как досадное исключение.) Помнятся хорошие, очень хорошие.
От их имени я живу.
Romans

так... из "войны и мiра"

«Жители Москвы!
«Несчастия ваши жестоки, но Его Величество Император и Король хочет прекратить течение оных. Страшные примеры вас научили, каким образом он наказывает непослушание и преступление. Строгие меры взяты, чтобы прекратить беспорядок и возвратить общую безопасность. Отеческая администрация, избранная из самих вас, составлять будет ваш муниципалитет или градское правление. Оное будет пещись об вас, об ваших нуждах, об вашей пользе. Члены оного отличаются красною лентою, которую будут носить через плечо, а градской голова будет иметь сверх оного белый пояс. Но, исключая время должности их, они будут иметь только красную ленту вокруг левой руки».

И еще:

ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ.
«Вы, спокойные московские жители, мастеровые и рабочие люди, которых несчастия удалили из города, и вы, рассеянные земледельцы, которых неосновательный страх еще задерживает в полях, слушайте! Тишина возвращается в сию столицу, и порядок в ней восстановляется. Ваши земляки выходят смело из своих убежищ, видя, что их уважают. Всякое насильствие, учиненное против их и их собственности, немедленно наказывается. Его величество император и король их покровительствует и между вами никого не почитает за своих неприятелей, кроме тех, кои ослушиваются его повелениям. Он хочет прекратить ваши несчастия и возвратить вас вашим дворам и вашим семействам. Соответствуйте же его благотворительным намерениям и приходите к нам без всякой опасности. Жители! Возвращайтесь с доверием в ваши жилища: вы скоро найдете способы удовлетворить вашим нуждам! Ремесленники и трудолюбивые мастеровые! Приходите обратно к вашим рукоделиям: домы, лавки, охранительные караулы вас ожидают, а за вашу работу получите должную вам плату! И вы, наконец, крестьяне, выходите из лесов, где от ужаса скрылись, возвращайтесь без страха в ваши избы, в точном уверении, что найдете защищение. Лабазы учреждены в городе, куда крестьяне могут привозить излишние свои запасы и земельные растения.
Romans

Жванецкий на Эхе Москвы

Они… когда я… тут у меня было, вот этот период, когда Ельцин, после Ельцина, вот эти первые годы, которые мы сейчас называем «тучными» — действительно, в период… И Владимир Владимировича Путина, когда шли цены нефть, и все… Я говорил: «Граждане, ну мы стали жить лучше. Ну я чувствую, я чувствую, я…» Т.е. я потерял половину зала на этом… ну, треть зала – народ сбежал. Просто от меня не хотели это слышать. Потому что хотели слышать от президента – от меня нет, совершенно. Я говорю: ну… И даже Юрий Богомолов как-то написал: «Так жить можно». Я так же сказал: «Так жить можно». Сейчас оказывается, что годы были тучными. Я говорил правильно – чуть не убили. Не должен был говорить.
Romans

социология

Паровоз для машиниста

Здесь хорошо там, где нас нет. Здесь, где нас нет, творятся героические дела и живут удивительные люди. Здесь, где нас нет, растут невиданные урожаи и один за другого идет на смерть. Здесь, где нас нет, женщины любят один раз и летчики неимоверны. Как удался фестиваль, где нас не было. Как хороши рецепты блюд, которых мы не видели. Как точны станки, на которых мы не работаем. Как много делают для нас разные учреждения. А мы все не там. А мы в это время где-то не там находимся. Или они где-то не там нас ищут?

И выступают люди и рассказывают, как они обновляют, перестраивают, переносят, расширяют для удобства населения. Для удобства населению, население, населением – где ж это население... ниям... нием?.. И дико обидно, что все это где-то здесь. Вот же оно где-то совсем здесь. Ну вот же прямо в одном городе с нами такое творится – ночи не спишь, все выскакиваешь – где? Да вот же тут. Да вот тут, буквально.
Ведь модернизировали, подхватили, перестроились, внедрили новый коэффициент, включаешь – не работает. И медленно понимаешь, что нельзя, конечно, оценивать работу таких огромных коллективов по машинам, которые они клепают.
Ну собирают они автобус, ну это же неважно, что потом водитель на морозе собирает его опять. Что при торможении на ноги падают вентиляторы и рулевые колонки, что веником проведешь по двигателю – сметешь карбюратор, фильтр, головку блока. И после всех улучшений она тупее любого водителя, ибо он успевает реагировать на уличное движение, она – никак, хоть ты тресни. Конечно, лучше такую машину отдавать в мешке. Кому надо, тот соберет, потому что не в машине суть, а в интереснейших делах. Гораздо важнее, что творится внутри предприятия, будь то театр, автозавод или пароход.
Смешно подходить к театру с точки зрения зрителя. На спектакли не ходят – от скуки челюсть выскакивает. А то, что режиссер непрерывно ищет и ставит, ставит и ищет? Театр первым отрапортовал о подготовке к зиме, ни одного актера, не занятого в спектакле. При чем тут пустой зал? Тогда получается, что театр – для зрителя, поезд – для пассажиров, а завод – для покупателя?! Такой огромный завод – для покупателя? Нет! Это для всеобщей занятости.

Пароход – для команды, паровоз – для машиниста, столовая – для поваров, театр – для актеров, магазин – для продавцов, литература – для писателей! Нет и не может быть выхода из этих предприятий – настолько увлекательный процесс внутри. Смешно ждать снаружи чего-либо интересного. Схватил у самого передового коллектива пылесос – он не работает, потому что не он главный. При чем тут борщ, когда такие дела на кухне?!

Приходят на завод тысячи людей – строят себе базу отдыха, открывают новую столовую, озеленяют территорию, получают к празднику заказы. Что главное – занять эти тысячи работой или дать тем тысячам пылесосы, без которых они жили и живут?!
Стучит в море пустой пароход, дымит по улице пустой грузовик, стоит в городе пустой магазин, а вокруг кипит жизнь, люди поддерживают друг друга, выступают на собраниях, выручают, помогают в работе, знающий обучает отстающего, пожилой передает молодым, бригада избавляется от пьяницы, непрерывно улучшается и совершенствуется станочный парк, и научные исследования удовлетворяют самым высоким требованиям. А включаешь – не работает. И не надо включать. Не для вас это все. Не для того – чтоб включали, для того – чтоб делали.
Где надо, работает, там потребитель главный. А где не надо, там процесс важнее результата; процесс – это жизнь, результат – это смерть. А попробуй только по результату. Это куда ж пойдут тысячи, сотни тысяч? Они пойдут в покупатели. Нет уж, пусть лучше будут производителями, пусть знают, чего от себя ожидать.
Смешно оценивать ТВ по передачам, больницы – по вылеченным. Конечно, мы по количеству врачей обогнали всех, теперь бы отстать по количеству больных, но тогда пропадает смысл работы коллектива, загружающего самого себя. Тогда о нашей работе надо спрашивать совершенно посторонних. А разве они знают, что мы сэкономили, что отпраздновали, кого вселили, кого уволили? Что расскажет изделие о жизни коллектива? Что будет в новостях, которых так жадно ждет население: пущена вторая очередь, задута третья домна, пущен первый карьер, дал ток третий агрегат. Кто знает, сколько их там, когда начнут, когда закончат?

Определенность – это неисправимо, а неопределенность – это жизнь. Развернулись работы по озеленению. Не для озеленения эти работы.

Пылесос работает? Нет! Один бит информации. А как сегодня дела у коллектива пылесосного завода, как с утра собираются люди, как в обед приезжают артисты, как между сменами торгует автолавка, как психологи помогают начальникам цехов, как дублеры работают директорами – миллионы битов, пьес, романов.
Пылесос – для одного, пылесосный завод – для тысяч. Потому так замолкают люди, собравшиеся в пароход, завод, в институт. Дадут одно поршневое кольцо, и сидят пятьсот или шестьсот под надписью: «поршневое кольцо», «гибкие системы», «топливная аппаратура». Огромная внутренняя жизнь, хоть и без видимого результата, но с огромными новостями, так радующими сидящих тут же, этакое состояние запора при бурной работе организма.
А машину как-нибудь дома соберем, квартиру достроим, платье перешьем, трактор придумаем, самолет в квартире склепаем и покажем в самой острой передаче под девизом: «Один может то, чего все не могут».
Romans

к вопросу о национальностях

Чтоб наглазно понять разницу двух противуположных традиций  европейских пород, стоит взглянуть в Париже и в Лондоне на  уличных мальчишек: я беру именно их потому, что они неподдельны в своей грубости.
     Посмотрите, как парижские гамены смеются над каким-нибудь английским чудаком и как лондонские мальчишки издеваются над французом; в этом маленьком  примере резко  высказываются два противуположные типа двух европейских пород. Парижский гамен нагл и привязчив, он может быть несносен, но, во-первых, он остер, его шалость ограничивается шутками, и он столько же смешит, сколько сердит; во-вторых, есть слова, от которых он краснеет и сейчас отстает; есть слова, которых он никогда не употребляет, – грубостью его остановить трудно, если же пациент поднимет палку, то я не отвечаю  за последствия. Еще надобно заметить, что французских мальчиков нужно чем-нибудь поразить: красным жилетом с синими полосками, кирпичным полуфраком, необычайным кашне, лакеем, который несет попугая, собаку, вещами, делаемыми одними англичанами и, заметьте, только вне Англии. Быть просто иностранцем недостаточно, чтоб обратить гонение или смех.
     Острота лондонских мальчишек проще, она начинается с ржания при виде иностранца, лишь бы он имел усы, бороду  или  шляпу с широкими полями; потом они кричат раз двадцать: «French pig! French dog!» Если иностранец обратится к ним с каким-нибудь ответом, ржание и блеяние удвоиваются; если он идет прочь, мальчишки бегут за ним, – тогда  остается ultima ratio: поднять палку, а иногда и опустить ее на первого попавшегося.  После этого мальчишки бегут сломя голову прочь, осыпая ругательствами, а иной раз пуская издали грязью или камнем.
     Во Франции взрослый работник, сиделец или торговка никогда не участвуют с gamins в их проделках против иностранца; в Лондоне все грязные бабы, все взрослые сидельцы хрюкают и помогают мальчишкам.
     Во Франции есть щит, который тотчас останавливает самого задорного мальчика, – это  бедность.  Страна, которая не знает слова более оскорбительного, как слово beggar, тем больше преследует иностранца,  чем он беззащитнее и беднее.
*   *   *   *   *
Один итальянский  рефюжье, бывший  прежде офицером в австрийской кавалерии и без всяких средств, оставивший отечество после войны, ходил, когда пришла зимняя пора, в военной офицерской шинели. Это производило такой фурор на рынке, по которому он должен был проходить всякий день,  что  крики «кто ваш портной?», хохот и, наконец,  подергивание за воротник дошли до того, что итальянец бросил свою шинель и ходил, дрогнув до костей,  в  одном сертуке. Эта грубость в уличной шутке, этот недостаток деликатности, такта в народе, с своей стороны, объясняет, отчего женщин нигде не бьют так часто  и так больно, как в Англии, отчего отец готов бесчестить дочь, муж – жену, юридически преследовать их.
     Уличные грубости сильно оскорбляют сначала французов и итальянцев. Немец, напротив, принимает их с хохотом, отвечает таким же ругательством, перебранка продолжается, и он остается очень доволен. Обоим это кажется любезностью, милой шуткой. «Bloody dog!» – кричит ему, хрюкая, гордый британец. «Стерва Джон Буль!» – отвечает немец, и каждый идет своей дорогой.

– «Былое и думы»
Romans

(no subject)

Нек-рые гражданки с годами становятся только лучше.

Сильвестра Ле Тузель (1958 г.р.)

Romans

(no subject)

Википедия может быть эмоциональна.
Пару лет назад в статье про одного большого человека российских ИТ прозвучали слова "негодяй и мерзавец".
Сегодня читаю:

Бермондт-Авалов вызывающим и наглым образом игнорировал неоднократные приказы Юденича о переброске сил ЗДА на Нарвский фронт. Откровенно предательские действия Бермондт-Авалова позднее подтвердились в эмиграции, человек оказался банальным наркоманом, брачным аферистом, вором и подонком.
Romans

на второй день в Мск

сидим вечером в детском номере, пьем чай, зубоскалим. Не помню по какой ассоциации я вдруг сказал: - А знаете ли, что вступительное сочинение я писал по книге Ивана Стаднюка "Кровь людская - не водица"?
Раздалса глумливый смех: - Ты врёшь, придумал вот прямо щас! - Потом полезли в телефоны гуглить: - Ну вот пожалста: "Кровь людская - не водица" это роман Михайло Стельмаха. Так что ты изолгалса!!
- Так, так, так... Значит это был не Стельмах. (Хотя разве Стельмах и Стаднюк это не одно и то же?) Но ладно, а что написал Стаднюк?
- Вот например "Люди не ангелы".
- Именно! Именно по этой книге я писал сочинение! Правда не помню оттуда абсолютно ничего. Было ведь как: летом перед экзаменами я гостил у бабушки-дедушки в Володарке, у них была стопка "Роман-газет", и для разнообразия пролистал парочку. Когда же увидел темы экзаменационного сочинения, мне остро захотелось написать что-то на военно-патриотическую тематику, и тут подвернулись "Люди не ангелы". Я получил четыре! Сам не ожидал.